Бубнов Н.М.    Воспоминания

Война, революция

Война, эвакуация, революционные годы, последние недели в Киеве.

Пессимизм Бубнова несколько развеялся, когда по возвращении в Россию он увидел небывалый патриотический подъем. Но летом 1915 года немцы приблизились к Киеву на расстояние всего в 250 километров, и Университет Св. Владимира эвакуируют. Бубнов сдает внаем квартиру, а в сентябре следует за Университетом в Саратов. Вопреки ожиданиям, жизнь в этом незнакомом городе оказалась весьма приятной. Зимой вместе с коллегами Николай Михайлович совершал регулярные долгие лыжные прогулки по замерзшей Волге, принимал солнечные ванны, умудряясь даже загореть. По вечерам устраивались небольшие банкеты, провозглашались бодрые военные тосты. Весной по нескольку дней уходили в экскурсии на волжских пароходах. В сентябре 1916 года Бубнов вместе с университетом вернулся в Киев. Квартира была в полном порядке, казалось — и город все тот же.

Однако, обстановка в стране накалялась. Всеобщее недовольство Николаем II (Бубнов дает ему крайне нелицеприятную характеристику, несмотря на чрезвычайно положительное впечатление, которое произвел на него в 1911 году Государь на встрече в Киевском Дворце), подогреваемое нелюбовью к императрице и ненавистью к Распутину вот-вот готово было взорваться, что и произошло, начавшись Петербургским бунтом февраля 1917 года. Отречение Николая II, отказ от власти великого князя Михаила Александровича, созыв Учредительного Собрания, республика Керенского – всю эту вакханалию Бубнов воспринимает как признаки того, что Россия гибнет.

Как патриот и лингвист Бубнов остро реагирует на «адский австро-германский план, состоящий в раздвоении России на два государства, великорусское и украинское».

Подхваченные интеллигентскими украинскими кружками идеи создания украинского языка, по сути – диалекта, на котором говорило крестьянство в южной России, насыщение его какими угодно, только не из литературного русского словами, по образу того, как в Галиции язык пополняли заимствованиями из польского – все это играло на руку тем, кому единое Российское государство было не по нутру. Позиция Бубнова в этом вопросе категорична и бесспорна: «для меня русский народ политически и культурно един, но в трех лицах, что касается диалектов, а именно: великорусского, малорусского и белорусского, а литературный и культурный язык у него пока что тоже один».

С приходом к власти в ноябре 1917 года большевиков самые западные части империи – Финляндия, Литва, Латвия, Эстония и Польша оделяются, причем последняя – присоединив чисто русские земли. Пытается отделиться под главенством скоропалительно испеченной Рады «Украинская» республика – этот процесс Бубнов описывает не понаслышке.       Сыплется «дождь декретов».

Большевикам такой разворот событий пришелся не по нутру, и они подняли восстание, засев в арсенале на Печерске. Рада начала обстрел арсенала, и здесь впервые проявил себя Петлюра – большевики вынужденно сдались, и были поголовно (около 300) уничтожены. Через несколько дней Бубнов попадает на Крещатике под артобстрел – большевики подтянули к Днепру крупные силы и стали расстреливать Киев. Четырехэтажный дом, возвышающийся среди окружавшей его невысокой постройки, в котором проживал Бубнов, был отличной мишенью. Пришлось переместиться с сыном, квартирантами и кухаркой в подвальное помещение, и вовремя – снаряд попал в фасадную стену, вогнув ее вовнутрь, взрывной волной выбило все стекла. Еще около недели после прекращения стрельбы просидели в подвале, не выходя в город, по ночам по очереди дежуря во дворе с револьвером.

В конце января 1918 года украинцы бежали к немцам, и власть в городе перешла к большевикам, которые немедленно предприняли досмотры всех домовладений и изъятие оружия – Бубнову пришлось сдать даже охотничьи ружья. В городе начались массовые расстрелы и просто – разбой и убийства, порою лишь ради того, чтобы отобрать одежду. Раздетые трупы подолгу валялись на улицах неубранными, вызывая жуткое, но непреодолимое любопытство обывателей.

Основательно развернуться большевики не успели и ретировались при слухе о приближении немцев. После заключения сепаратного мира в Брест-Литовске украинцы триумфально ввели в Киев немецкую армию, что было встречено горожанами со смешанным чувством. Враг вторгался на родную землю, но избавление от большевистского беспредела было значимым облегчением.

В Киеве немцы облюбовали, по понятным соображениям, возвышенную часть города – Липки, где находился дом Бубнова, окружив его своими учреждениями. Стало ясно, что рано или поздно они позарятся и на это здание. Действуя на опережение, Бубнов отправился в немецкий штаб и предложил две комнаты для  размещения офицеров, предложение было принято.

Вскоре немцы распустили Раду, чересчур склонившуюся в сторону социалистических идей, а на инициированном ими съезде земледельцев был избран Гетманом Украины бывший царский генерал Скоропадский, имевший, по выражению Бубнова, «породистую и внушительную наружность». Понятно, что реальная власть была в руках главнокомандующего немецкой армии генерала Эйхгорна. С обоими Бубнову довелось встретиться и беседовать в Киевском яхт-клубе, членом которого являлся Николай Михайлович, занимавшийся в нем гребным спортом.

Пожалуй, лишь дно из событий оказалось радостным – гетманское правительство оставило университет Св. Владимира русским и основало отдельный самостоятельный украинский. В силу нехватки преподавателей, профессора университета Св.Владимира привлекались для преподавания в украинском.

В мае 1918 года всего в двух километрах от дома Бубнова взлетел на воздух пороховой склад в «Зверинце». Этот случай красочно описан в романе Булгакова «Белая гвардия», да и последующие картины, которые Бубнов рисует в своих воспоминаниях, постоянно перекликаются с описаниями событий, выведенных пером великого писателя. Взрывам не было конца, Николай Михайлович с сыном поспешили в Старый город к дальним родственникам и вернулись через сутки, когда и взрывы, и распространившийся от них пожар прекратились.

Примерно в это время к Бубнову переезжает из Москвы падчерица с малолетним сыном.

В середине июля 1918 года долетели вести о расстреле царской семьи. События начали развиваться со стремительной быстротой. В конце июля в 100 метрах от дома Бубнова бомбой был убит генерал Эйхгорн, немецкая звезда начала закатываться. Живущий у Бубнова майор предрек: «Настают плохие дни». Опасаясь террористов, немцы оцепили район, и пройти домой теперь можно было, только имея пропуск.

Прорыв французскими и сербскими армиями в сентябре 1918 года Солунского фронта привел к распаду Австро-Венгрии и капитуляции Германии, которой было предписано вывести войска из Украины. Гетман лишился опоры, и власть теперь могли взять либо большевики, либо Петлюра. Последний не заставил себя ждать. Скоропадский объявил мобилизацию и, бросив кое-как укомплектованную «идейными русскими» добровольцами-юношами и бывшими русскими офицерами «армию» на убой, под видом тяжело раненного немца сам в декабре был вывезен в вагоне красного креста в Германию.

Петлюра вступил в Киев в декабре 1918 года. Возобновились меры по украинизации города, в виде смены русскоязычных вывесок, да пополнению казны украинской республики – началась экспроприация ювелирных изделий из магазинов. Это продолжалось до февраля следующего года, когда Петлюру подвинули большевики, пришедшие устанавливать и укреплять советскую власть, в первую очередь с помощью ЧК – «Чрезвычайной комиссии для борьбы с контрреволюцией». Бубнов с иронией проходится по патологическому пристрастию новой власти к аббревиатурам – официальным и неофициальным, типа «содком» (содержанка комиссара) или «зам-ком-по мор-де» (замещающий комиссарам по морским делам), но становится не до шуток, когда «красный террор» набирает обороты.

Начались аресты, обычно после 11 вечера на дому, арестованных свозили в обычные комнаты, иной раз до 40-50 человек и там они могли месяцами ждать своей участи в жутких условиях. В городе образовалось несколько расстрельных мест, два из них недалеко от дома Бубнова. Не нужно было совершить что-то «контрреволюционное», вполне достаточно было являться обеспеченным или образованным горожанином. Таким образом были расстреляны коллеги Бубнова Т.Д.Флоринский и П.Я.Армашевский. Большевики нашли списки партии русских националистов, в которую оба профессора записались лет за 10 до этого, и пустили в расход их и еще семьдесят человек инженеров, купцов, адвокатов, учителей гимназии, помещиков, людей, в Киеве хорошо известных. Об этом для устрашения остальных объявили в газетах. Тем, кому удалось вырваться из «чрезвычайки», в частности профессорам Цытовичу и Деметцу, пребывание в ней крепко подорвало здоровье.

Однажды большевики явились изымать пишущую машинку Бубнова, но тот заблаговременно переместил ее в канцелярию университета. В другой раз, придя домой с лекций, Николай Михайлович застал в квартире человек под двадцать солдат с унтером, да еще с тремя пулеметами. С трудом удалось локализовать их в одной гостиной комнате и пришлось терпеть еще недели три. Через какое-то время в дом напротив Бубнова переместилась чрезвычайка, и это было скверным знаком, ей требовалось все больше места. Вскоре Бубнова выселяют из его квартиры на четвертом этаже и он переезжает на второй этаж, в помещения бывшего домохозяина, двоюродного брата Бубнова. Едва он справляется с переносом всех вещей и мебели, как приходит новое указание – освободить дом полностью. Все переговоры с представителями ЧК лишь усложняли ситуацию.

Бубнов с трудом находит две комнаты у своего дальнего родственника и начинает перевозку вещей. Библиотеку представляется возможным разместить только в Университете. Незамедлительно объявляется еще какой-то чекист и запрещает вывозить что бы то ни было. Бубнов вынужден снова идти в ЧК и с трудом добивается у председателя чрезвычайки Л.Н.Рубинштейна разрешения на перевозку всего своего имущества. В две комнаты, которые родственник уступил Бубнову, вместились лишь кровати, все остальное разместили в разных углах университета, и больше этим имуществом Николаю Михайловичу воспользоваться не довелось. Началось существование в ежеминутном страхе за жизнь – свою, родных, друзей, знакомых.

Начинается большевистская чехарда в университете – с марта 1919 года на него льется поток декретов, не оставляющий от прежнего устройства камня на камне. Университеты в России, как и во всех цивилизованных странах, имели академическую автономию и действовали на основании устава, который закреплял власть коллегии профессоров, при известном контроле со стороны правительства. Киевский университет жестко реагировал на попытки студентов разворачивать в его стенах политические и иные несанкционированные акции, вплоть до увольнения целых групп участвующих в подобной деятельности студентов. Благодаря этому в университете сохранялась нормальная учебная обстановка.

Должность ректора была упразднена и управление перешло в руки двух комиссаров – Финкельштейна и Мицкуна, последний вскоре сам себя принял на первый курс физико-математического факультета. Были объявлены необязательными римское право, административное право, богословие, церковное право, причем за чтение двух последних предметов профессорам перестали платить вознаграждение. Были отменены дипломы, вместо них ввели удостоверения. Было позволено брать на дом любые книги из фундаментальной университетской библиотеки, некоторые из которых, очень редкие и ценные ранее и профессорам выносить из библиотеки не позволялось. Правление было заменено на «Хозяйственный Комитет», в квартиры профессоров начали заселять обслуживающий персонал, на должности преподавателей назначались лица, не имеющие не то что профессорского звания, но и достаточного для преподавания образования.

Декретом Совнаркома было отменено звание профессора, а замещение кафедр должно было происходить по конкурсу, на который мог выставить кандидатуру каждый гражданин республики. Был отменен образовательный ценз, и в Университет мог поступить любой гражданин, достигший возраста 16 лет. Университет слили еще с несколькими учебными заведениями, в результате чего общее количество студентов увеличилось втрое. Очень подробно Бубнов живописует бесконечные большевистские нововведения, посвятив им целую главу. «Диктатура пролетариата проникала в университет через все окна и двери… мы становились пролетариями особого низшего рода, а вместе с тем и моральное наше состояние обращалось в состояние затравленного зверя», — пишет он с нескрываемой горечью.

Бубнова лишили пенсии, признав трудоспособным, и, преподавая в трех учебных заведениях, он стал получать на 20% меньше, чем прежде, но это было лучше, чем оказаться пенсионером на прожиточном минимуме.

С введением советского факультетского собрания полномочия Николая Михайловича, как декана прекратились и он был рад сложить с себя эти обязанности, но на первом же заседании нового факультета его единогласно выбирают снова. Приходится согласиться. Так Бубнов становится первым избранным советским деканом.

На основании материалов, которые оказались у Николая Михайловича в багаже при удалении из России, он позже издал две брошюры – на хорватском и французском языках об организации университета при большевиках.

Белая армия генерала Деникина рвалась к Москве, и к концу лета 1919 года началось бегство большевиков из Киева, в том числе исчезли и университетские комиссары, изъяв и прихватив с собой значительные суммы, принадлежавшие университету. В город вошли сразу две армии – Петлюры и белогвардейский авангард, но Петлюру вскоре выгнали. Белую армию, торжественно вступившую в Киев на следующий день, встречали бурно и с восторгом. Все вернулось на круги своя, как оно было до украинцев и большевиков.

Университет отпраздновал удаление большевиков публичным заседанием совета, на котором Бубнов выступил с речью, основанной на фактическом материале, о большевицком режиме в университете. Заключил он свое выступление слегка измененной цитатой из библии, подчеркнув, что хотя большевики уже удалились из города некоторое время, но все еще можно было сказать: «Господи, еще смердит».

Однако успехи белой армии были непродолжительны. Через месяц большевики снова оказались под Киевом и возникла реальная угроза их вторжения. Мария, падчерица Бубнова, категорически настояла, чтобы он уезжал из города. Николай Михайлович несколько раз так и делал, возвращался, когда обстановка улучшалась, но когда в декабре 1919 года сын Михаил, добровольцем вступивший в белую армию, сообщил, что войска вынуждены покинуть Киев – выбора не осталось. Бубнов упаковал все самое необходимое в два чемодана, одев на себя по возможности больше одежды, прибыл на вокзал, и с помощью сына устроился в битком набитый товарный поезд, шедший объездными путями на Одессу.